– Папа!!! – Папа!! – Лева не на шутку испугался и начал рыдать. – Я боюсь!

– Ябеда-Говядина! – Я высунул язык, снова попытавшись выдернуть заветный прибор для домашнего вязания шерстью у Федюшкина из рук.

– Левочка, – всхлипнул Колай Колаич, – Что ты делаешь? Ты можешь уколоться.

– Ой, – это вступила в разговор мама. – Бяка! Брось немедленно!

– Где бяка? – Бяка в моем детском лексиконе была равнозначна мохнатому, кусачему насекомому. Что-то вроде скорпионов и тарантулов, с которыми я познакомился в зрелом возрасте, проживая в благословенном штате Калифорнии. А в детстве, не ведая, что мои будущие дети будут радостно дразнить заползших в дом гремучих змей, наслаждаясь их трескотней, я ужасно боялся мух, бабочек и пауков, поэтому сразу же разжал ладошку. Как я оказался на руках у мамы – не знаю, помню только, что было много слез и криков.

Как-то раз, ранней весной, предшествующей последующему дачному сезону, вскоре после того, как я утопил в канализационном люке своего любимого оловянного солдатика, мама потащила меня домой к Федюшкиным, наносить визит вежливости.

Визиты вежливости в моем сознании, испорченном всяческими детскими книжками, почему-то отождествлялись с английской королевой. И со стихами: Где ты была сегодня, киска? У королевы, у английской. Что ты видала при дворе? Видала мышку на ковре.

Но вернемся к нашим Федюшкиным. Жили они на окраине Москвы, автобус долго полз между жизнерадостными блочными постройками грязно-серого цвета, а я горевал об утерянном навсегда оловянном гренадере. Если бы я тогда был осторожнее и не уронил его в предательское черное отверстие канализационного коллектора...

На лестнице пахло кошками, а дома у Федюшкиных сидела мама, Нина Петровна, словно сошедшая с портретов конца 19 века: со старомодной прической, в длинном платье с вышивкой, полная и с вечными болезненными синяками под глазами.