– Жжж, – я принял принадлежащее мне по праву, пытаясь проткнуть ляжку пришельца хладным острием вязальной принадлежности.

– Ой, – вскрикнул Лева, – растерянно посмотрев на меня. – Суй лучше сюда! – он сладострастно начал крутить свою спицу в латунном раструбе розетки.

– Моя, – убежденно декламировал я, но, необходимо признать, душой моей неуклонно овладевала черная зависть. Что-то еще сдерживало меня, это что-то каким-то образом было связано с мамой и с ее рассказами про злое фиолетовое электричество, но я уже был не в силах противостоять искушению, и, повторяя ошибки прошлых поколений, и даже не подозревая о глубинной фрейдистской подоплеке происходящего, погрузил свою спицу в бездонную, уходящую в стену узкую розеточную полость.

– А моя дальше заходит, – игриво заявил Лева, протолкнув свою спицу в стену до самого крючка.

– Моя дальше, – продолжал я против своей воли подтверждать навеянные кокаином откровения Венского психиатра. Но, вот досада, моя спица уперлась во что-то твердое и упорно не желала двигаться дальше.

– Не заходит, не заходит, – у Левы из уголков рта потекли от радости слюни.

– Заходит, – я почувствовал, что сейчас заплачу, и ткнул свое достояние в неизведанную глубину что есть силы, в результате чего металлический стержень не выдержал и согнулся.

– Не заходит, не заходит!

– Отдай, – не выпуская из рук согнутой спицы, я был полон решимости отнять у сопливого пришельца гордость дома, беззастенчиво погруженную им в любимую стенку, спицу, которой мама вязала долгими зимними вечерами, когда за окном падал снег. Да что он знает про все это, гадкий утенок!

– Не-а, – губы его скривились.

– Отдай, – я уже почти стукнул Федюшкина по коленке, в результате чего между нами проскочили голубоватые искры, на которые я не обратил внимания.

– Не дам, – Лева сжал зубы.

– Отдашь, – с уверенностью гестаповских палачей сказал я, протягивая к его шее руки.