– Я тоже, и прошу обращаться ко мне "старший пионер комиссарского отряда Федюшкин", – сухо ответил он. – Теперь будем закалять волю. – Вы готовы?

– Всегда готов. А как это? – Я был заинтригован предстоящими испытаниями твердости пионерского характера.

– А вот так, – Федюшкин вытащил из кармана кулак, в котором были зажаты удлиненные конусообразные предметы бронозово-латунной окраски.

– Это что? – Дыхание мое на секунду остановилось от восторга.

– Пули, – сухо объяснил Федюшкин. – В военном округе взял.

– А что? – Я запнулся, потому что пригоршня пуль полетела в костер.

– Взвейтесь кострами синие ночи, – фальцетом затянул он.

– Мы пионеры, дети рабочих – по инерции продолжил я. – Мама! – Первая из взорвавшихся пуль со свистом улетела куда-то вбок.

– Стоять, товарищ пионер, – Лева схватил меня за руку. – А как наши отцы и деды в семнадцатом году...

– Бежит матрос, бежит солдат, стреляет на ходу. – Это сработал ассоциативный островок моего сознания. – Я помню город... Тут я запутался. – Петроград. Ленинград? Петербург? Я еще не хочу умирать. – От всего этого перечисления мне стало жутко. – Мамочка! – зарыдал я, потому что теперь уже свистело со всех сторон. Извернувшись, и выдрав руку из ладони Федюшкина, я упал на землю и, повинуясь первобытному инстинкту, начал по-пластунски ползти к ближайшим кустам.

– Позор предателям... Ууу – Зарыдал Федюшкин. Пуля тогда попала ему в правую ногу, но, по счастью, не задела кость. Инцидент этот был стыдливо замят городской пионерской и комсомольской организациями, но Федюшкина навсегда освободили от физкультуры, а также отстранили от руководства военно-патриотической работой среди незрелого поколения.

Самым разумным представителем рода Гомо Сапиенс в нашей семье тогда оказалась бабушка. "Этот дурак, сын идиота, проклят Богом. Держись от него подальше" – сказала она.