За окном страшно выло, метался во тьме обезумевший снег.

Казалось — не будет этому конца.

До той поры не уймется непогода, пока не превратится земля в одну безмолвную снежную равнину.

Холодную. Безжизненную. Безразличную.

В комнате — маленькой светелке с низким потолком — жарко натоплено, громко трещат, сгорая в печи, поленья, мерно гудит прожорливое пламя.

Плавятся свечи, зыбкое золотое сияние заливает пространство.

Слабо подрагивает крохотный огонек лампадки у святых образов.

Тепло, уютно.

Но — неспокойно.

Громко хлопает оторвавшийся где-то ставень.

Сильно вздрагивает, пугливо оглядывается Душенька.

— Что ты. Душенька, голубушка? Чего испугалась?

Это ветер.

— Боязно, Ванюша…

Душенька, Евдокия Сазонова, крепостная актриса князей Несвицкий, улыбается робко и будто виновато.

Ах, эта слабая, кроткая улыбка!

Всякий мужчина, к которому хоть раз она была обращена — пылкий юноша или глубокий старец, простолюдин или вельможа, — испытывал вдруг необычайное душевное волнение, нежность и странное, необъяснимое чувство ответственности за хрупкое, воздушное существо, чей взгляд из-под пушистых ресниц был таким доверчивым и одновременно пугливым.

Что за ангелы слетели с небес, наделяя бесценным даром — этой легкой улыбкой, обезоруживающей вся кого?

И — кого?

Крепостную холопку, дочь раба и рабыню уже по рождению.

Не иначе ошиблись ангелы.

Но дары были щедрыми — кроме дивной улыбки наделили девочку нежным, тонким лицом и глазами огромными, ярко-синими, бездонными.

Щеки ее были бледны, едва тронуты слабым румянцем, но тому, кто глядел на Душеньку, казалось, будто нежное лицо светится изнутри — таким чистым и светлым оно было.

Темно-русые волосы замечательно густы, и коса — когда стала она заплетать косы — в обхвате оказалась шире, чем запястье.