Сегодня, однако, прошлое будто вернулось.

Как некогда, весь петербургский свет устремился к румянцевскому порогу.

Ловко соскакивали с запяток ливрейные лакеи, сноровисто помогали господам выйти из экипажей. Радовались зеваки, зябко мнущиеся у сияющего подъезда, — узнавали прибывших. Суетились юркие газетчики, силились как следует разглядеть всех и каждого…

Событие и впрямь происходило выдающееся.

Богатейшее собрание рукописей, книг, картин, монет, минералов и прочих ценнейших древностей — дело всей жизни графа Николая Петровича, согласно его же воле, открывалось для широкой публики.

Исполненные сознанием происходящего, именитые гости речи произносили с пафосом. Меж собой беседовали негромко, но все более о вещах возвышенных.

Торжество — по всему — близилось к завершению, когда князь Борис Александрович Куракин тронул за рукав нынешнего хозяина дома, младшего брата Николая Петровича — Михаила.

— Устал, Михаиле Петрович?

— Устал, не скрою. Que veus tu?

Посему — не ропщу.

— Одно дело — приятные, так ведь и полезные, cher ami

— C'est bien beau се quo tu viens de dire!

— Не жалей о том, граф. Надгробный памятник Николаю Петровичу может обратиться в прах, но память — память! — его не истлеет на страницах истории российской.

— Спасибо, Борис. Однако погоди… Давеча, au bal des Chahovsky

— Пустое. Да и не время теперь.

— Eh bien, mon prince!

— Как для кого. Я полагаю — важное, но не безотлагательное.

— И все же?

— Художник, Michel. Иван Крапивин. Крепостной князя Несвицкого, по общему мнению — большой талант, быть может — великий. Год назад был принят в Академию, и сразу же о нем заговорили как о самородке. Большие надежды подавал. Огромные.

— C'est bien, c'est bien

— Старик Несвицкий, как ты знаешь, умер. А сын, que je n'ai pas I'honneur de connaitre

— Увы!

— Cher ami, nous у voillons