— Mon prince, что сделано, то забыто.

— Да, да, не спорю. К тому же твое благородство известно… Да Бог бы с ним! Однако этот человек добра, похоже, не оценил. Возненавидел теперь весь белый свет, удалился в орловское имение, но — главное! — Крапивина из академии забрал и увез с собой. Ничего не стал слушать и был возмутительно груб с теми, кто ходатайствовал…

— Mon cher Boris, возможно, Юрий Несвицкий возненавидел не весь белый свет, а общество, которое отвергло его так жестоко. А вернее, так называемое bonne societe

Да, всего лишь игрок. Но не преступник же! Однако ж речь теперь не о том. Его крепостной — талантливый художник, ты говоришь?

— В высшей степени. И может погибнуть.

— C'est terrible…

— Я полагал, тебе он не посмеет отказать…

— Быть может. Но каков в этом случае буду я? Припомнить услугу, оказанную бескорыстно, и требовать чего-то… Не знаю, mon prince…

— Помилуй, Michel! Зачем же непременно припоминать? Просто обратись к нему, это так естественно. Un mot…

— Vraiment?

— Уверяю тебя. К тому же, mon cher, сегодня такой день… Многолетние труды Николая Петровича на ниве просвещения России знаменуют собой целую эпоху. Румянцевскую эпоху. Тебе — продолжать.

— Что ж, je me rends!

Молодая хрупкая дама с лицом бледным, будто восковым, легко, словно не шла, а парила в пространстве, пересекла гостиную, негромко обратилась к графу:

— Mon cher, tu m'as promis…

— Возможно ли сердиться на вас, chere princesse

Разговор был прерван, и на некоторое время собеседники потеряли друг друга в толпе.

Они сошлись вновь, уже прощаясь, и обменялись короткими репликами, понятными только им.

При этом Борис Куракин на мгновение задержал руку графа Румянцева в своей руке.

— C'est arrete?

— Ма parole d'honneur!

Москва, год 2002-й

Московский антикварный салон открывался, как водится, шумно.