моим мучителям, что они коварно украли у меня мое детство, и теперь, когда мне бывает тяжело и тоскливо, я не могу искать утешение в тех далеких годах, сразу после войны я еще много помнил о детстве, и в тюрьме, помнится, не раз утешал себя сладостными воспоминаниями, которые были мне в неволе как живая вода, а вот теперь, когда меня травят различные князьки, нарушающие закон, я так подавлен этими издевательствами и непрерывными муками, что потерял детство, должно быть, бесповоротно. Сижу иной раз и думаю, думаю, пытаюсь вспомнить царство детских проказ, но ничего вспомнить не могу, даже лес, который вижу вокруг себя, не узнаю, сомневаюсь, то ли это лес моих первых шагов и первых мальчишеских игр, то ли другой, в котором я бывал позднее, я ничего не вижу, отец мне вспоминается только таким, каким он стал к старости, братьев и сестер тоже вижу взрослыми, мне ужасно жаль, что я так плохо помню детство, у меня осталось только одно воспоминание, это когда мой старший брат Александр приехал на каникулы из Августова, где он учился в гимназии, и получил от отца духовое ружье, не помню точно, сколько мне было лет, но наверняка очень мало, три или четыре, однажды брат около дома подстрелил белку, я до сих пор слышу звук выстрела и, когда закрою глаза, вижу, как маленький рыжий зверек, который только что ловко прыгал с ветки на ветку и радовался жизни, камнем рухнул с высокого дерева, я подбежал, белка лежала на земле, лапки у нее были согнуты, а глазки открыты, и только изо рта текла красная струйка крови, когда я в марте 1959 года поехал в деревню, в Церлицу, на похороны отца, и встретился с сестрой Ядвигой, которая приехала с двумя детьми из самого Валбжиха, где ее муж, Анджей Кобеля, работает инженером в шахте имени Болеслава Берута, мы разговорились о былых временах, и она мне рассказала, что после той истории с белкой у меня был жар, я не спал всю ночь, но сколько мне было лет, она точно не помнила, говорила, что скорее всего четыре, значит, это было тридцать семь лет