— Энто я знаю, что за плидурок. После праздников, как найдёт на него — начинает маршировать. Вы в следующий раз в форточку просуньтесь и горшком цветочным пульните. Я всегда так делаю. Верный способ.
— У меня на подоконнике два цветка растут. Гортензия и герань.
— Так вот один и выкиньте. А у меня для вас записочка от брата. Чего-то он вам пишет. Весь вечер вчера сопел, сочинитель. Вспотел аж. Два пера сгрыз. Вот она записочка-то.
Княжна взяла записочку и развернула:
"Елизавета Федоровна, — прочитала она, — С тех пор как я повстречал Вас — нет мне покою и жизни нету. Хожу ли я по коридору, сижу ли я на стуле в анфиладе, али проветриваюсь на резвом рысаке — Ваш образ загромождает мне горизонты беспросветлым туманом и я рискую разбиться насмерть, налетев на незримое глазу препятствие. Иногда мне хочется схватить вострый кинжал и вонзить его себе в грудь по самую рукоятку, а потом расковырять лезвием достаточное в груди отверстие, чтобы пролезть туда рукою, вытащить из нутра горячее моё сердце и принесть его к вам под ноги. Чтобы вы, уважаемая Елизавета Федоровна, увидя такие ужасы , как разрушительно бьётся оно от безответного чувства, заплакали бы от печали горючими слезами и полюбили бедного вздыхателя посмертно. Когда я могу надеятся с Вами повстречаться? Напишите время и место. Крепко целую. Ваш навеки Ганнибал Пушкин."
— Чего пишет-то? — Равнодушно спросил Занзибал, вынимая из-за пазухи книгу.
— Да всякое. — уклончиво ответила княжна. — Так говорите, в следующий раз горшком кидаться?
— Можно и горшком. А можно и так вхолостую, напоматерному ему гаркнуть…Ответ-то писать будете, али на словах чего передать?