— Кто там?! — дрожащим голосом спросила Белецкая.
— Царь! Кто же ещё!
Меншиков побледнел и заметался по комнате.
— Чаво ж делать?! — бормотал он. — Убьёт же мин херц!.. Спрячь меня куды-нибудь, век не забуду!
— Куды ж я вас спрячу? Говорила я вам — уйдите!
— Да чего теперь про энто… Спрячь, душенька! Всю жизнь за тебя Бога молить стану!
— Лезьте под кровать.
Меншиков спрятался.
В дверь снова постучали.
— Чай откроешь мне али нет?!
— Иду-иду, государь! Не одетая я была, — Белецкая открыла дверь.
На пороге стоял Ганнибал с корзиной цветов.
— Бон жур, мадам! — он улыбнулся. — Это я так просто царём назвался. Опасался, что не впустите. Дай, думаю, царём назовусь — царю, думаю, не откажуть. А енто вам! — Он протянул остолбеневшей княжне корзину.
Белецкая машинально взяла, а Ганнибал тем временем прошёл в комнату.
— Мило у вас… Голландцы на стенах. Я, правду сказать, боле французские картины предпочитаю. Про любовь. Чтобы спереди пастух с пастушкой миловались, а сзади них — вулкан огнедышащий дым из макушки струил. Подходящая для влюблённых аллегория. А у энтих голландцев один провиянт на уме. Кубки да фрухты с гусем. Тоже, конечно, натура, но против любви — чепуха. Без любви в жизни — капут.
— Вы по что пришли-то? — Княжна поставила корзинку на пол и прикрыла дверь.
— Как по что? Вы же мне в записке намёки делали. — Ганнибал вытащил из кармана записку и прочёл, — «… вы гишпанский Дон Кишот, который достоин носить на груди ключи от моей фортификации.» Вот видите? Это же вы мне писали. Кажному енто недвусмысленно ясно. И про пэра в Лондоне жаловались. Эх, попадись мне в Париже этот пэр! Я б его на дуели шпагою заколол!
— Уходите, я вас прошу. Мы с вами завтра об ентом поговорим.