Сержант зашел за конторку и произнес решительно:

– Придется вам погулять.

– Ты что, сынок, я свое отгуляла. - Бабка присела на край скамьи, дерзко поглядывая на милиционера.

«Все перестали бояться милиции», - уныло подумал Мустафаев, но промолчал. Надо было еще составить рапорт - краткую запись - о том, что за время ночного дежурства в Архиве истории и религии никаких происшествий не происходило. Мустафаев сдвинул поудобней тетрадь, приноравливаясь к первой фразе. Он избегал писать рапорты, донесения, письменное изложение его удручало недоступностью. Поэтому служба в архиве среди старых, казалось, забытых навсегда бумаг каким-то образом поднимала сержанта в собственных глазах. А со временем сделала горячим поборником архивного дела.

Стараясь не привлекать внимания серьезного милиционера, бабка достала из сумки бутыль с какой-то мутной жидкостью, расправила газетный сверток, в котором оказался бутерброд с сыром, и принялась за еду.

– Устроили тут столовку, - недовольно проворчал Мустафаев.

– Режим у меня. Долго голодать - в глазах круги пойдут, - решительно ответила посетительница. - Может, и ты хочешь? Давай стакан, налью тебе звару от ревеня.

Сержант тяжко вздохнул. Или простонал…

– Плохо старому человеку… Молодые думают, что они всегда будут молодыми, - тянула свое бабка, примериваясь, как бы половчее ухватить бутерброд.

Эти слова тронули сердце сержанта Мустафаева.

– Иногда они раньше начинают прием. В полдесятого.

Посетительница уловила сочувствие в голосе милиционера. Ее носик вытянулся, глазки оживились.

– Придут работнички, ты им и подскажи… У гражданки Варгасовой времени мало, ей еще в собес надо сгонять. У нее сын погиб на фронте, - деловито подсказала посетительница. - Только и надо, что справку заполучить. Для обмена жильем требуют.

Сержант развел руками: порядок есть порядок. Старушка раздумчиво продолжала жевать бутерброд… Чует сердце, втравит племянничек Будимирка Варгасов ее, старую, в какую-нибудь каверзу.