Красные кинулись на конях вокруг холма и успели в темноте порубить отползавших, но Пережогину и еще пятерым удалось добраться до леса.

Золото они унесли с собой.

Наутро тех, кто остался в ледяной воде у затонувшей канонерки, скрутили действительно, как котят. Неизвестно, то ли патроны у них закончились, то ли они рассчитывали, что атамановские придут и отобьют их у красных, но факт остается фактом – едва рассвело, они побросали винтовки, и крикнули, что воевать больше не хотят. Среди них были и те пятеро мужиков, которые летом ушли с Пережогиным из

Атамановки.

Егор Михайлов со связанными за спиной руками шел, спотыкаясь и увязая в речном песке, и взглядом выискивал среди сбежавшихся на берег к концу боя свою Наталью.

“Ну чо, Егорка, много золота в Чите набрал? – крикнул кто-то из толпы атамановских. – Поделисся, может, паря?”

Егор остановился, поднял голову к небу и поймал губами первый снег.

“Припозднился нынче, – подумал он. – Зима теплая будет”.

“Давай их туда! – приказал Краснощеков, махнув рукой в сторону вершины холма. – А ну, разойдись! Дай пройти, говорю!”

Красноармейцы, до смерти злые на анархистов за долгий поход, за голодуху в тайге, за комарье, за бессонные ночи, погнали их прикладами с такой силой и остервенением, что те только успевали прикрывать головы.

На обрыве пережогинцев поставили на колени спиной к реке. Егор вертел головой, стараясь высмотреть, куда будет падать. Напротив них, метрах в семи, выстроился взвод красноармейцев с винтовками.

Прямо за их спинами толпились взволнованные атамановцы.

“Осади! – кричал на деревенских красный от злости Носок, выхватывая шашку. – Зарублю на хрен!”

Атамановские глухо роптали, но холм с трех сторон был окружен конными.

“Не рыпайся!” – повторял Носок, пока Краснощеков вел допрос анархистов.

“Где золото? – спрашивал тот. – Куда ушел Пережогин?”