“Я знаю куда”, – сказал наконец Егор, придерживая левой рукой сломанную красными по дороге на холм правую.

“Куда?”

“Жопой резать провода”.

Склонившийся к нему Краснощеков отпрянул, вытянул из ножен шашку и неловко полоснул его по плечу.

“Не казак ты, паря, – сказал Егор. – Кто же так рубит?”

Краснощеков быстрыми шагами отошел к линии красноармейцев и поднял над головой шашку.

“Товсь!”

Егор впился взглядом в толпу атамановских за спинами щелкнувших затворами солдат. Он все еще надеялся увидеть Наталью.

“Где ж ты, моя раскрасавица?”

А ей в этот момент удалось, наконец, протиснуться сквозь деревенских. Она увидела своего Егора, в долю секунды поняла, что это в последний раз, и успела поднять над собой маленького Митьку.

Тот завис в воздухе рядом с шашкой Краснощекова, агукнул от удовольствия, пеленка с него свалилась, и он пустил теплую струю прямо за шиворот одному из прицелившихся красноармейцев.

“Залп!” – махнул шашкой Краснощеков.

“Моя порода”, – успел улыбнуться Егор, и его тело, уже без него самого внутри, кувыркаясь, полетело с обрыва в воду.

Пережогина красные так и не нашли. Покрутившись несколько дней вокруг Атамановки, они ушли обратно вниз по реке, потому что из

Нерчинска в эту сторону уже двинулся 1-й казачий полк. Японцы держали с Семеновым постоянную телеграфную связь и про ночной бой у

Атамановки в Чите узнали практически сразу. В прямом столкновении с регулярными казачьими частями, прошедшими германский фронт, краснощековским курсантам ловить было нечего. Их поймали бы и перетопили в Аргуни по одному. Белых тоже сильно интересовала судьба читинского золота.

Анархистов и Пережогина нашли потом, уже по холодам, в охотничьем зимовье в тридцати километрах от Атамановки. Кто-то порубил их всех во сне топором. Золота ни в зимовье, ни поблизости не оказалось.

Говорили, что это семеновские казаки, но Нерчинский полк до тех мест так и не дошел.