Ведь когда я впервые с ней встретился, она казалась мне глубокой старухой, а ведь ей, очевидно, не было еще и сорока. Сейчас я много старше, чем она была тогда. Нужно мне будет почаще об этом вспоминать, особенно в тех случаях, когда мои ассистентки показывают мне свои красивые колени и смотрят влажными и бесконечно преданными глазами с голубыми белками. У них не бывает желтизны в белках. У них печень, как у акул. И острое зрение. И, быть может, все-таки они видят меня таким, какой я видел госпожу Пуапель, когда она перевязывала мне плечо.

Она тогда была акушеркой, женщиной, которая втыкала в землю заступ на своем огороде за домом и, едва помыв руки, отправлялась к какой-нибудь роженице; акушеркой она оставалась и сейчас, и огород за домом был тот же, но заступ в землю уже вонзала Иветт перед тем, как уйти в лицей, где она преподает химию.

Кто знает, как бы сложилась моя жизнь, если бы я поступил правильно, если бы не сумел совладать с этим жжением под пупком и вернулся бы к ним назад. Может быть, это я преподавал бы в лицее химию, деля свое время между огородом и лицейским химическим кабинетом, потому что я тоже химик, но других, так сказать, масштабов: я директор института, академик, известный в ученых кругах далеко за пределами Франции, в общем, как говорит моя младшая дочка, «важная персона». И муж Иветт, которого, по-моему, только я называю господином Леннеком, а все, несмотря на усы, зовут просто Жаном-Люком, пытается держаться со мной, как с равным, но сам он не чувствует себя равным, и поэтому разговаривать с ним сущее наказание. Впрочем, возможно, я его вполне заслужил, особенно если учесть что ему, несомненно, известна история моих отношений с Иветт.

– А теперь, – сипло сказал господин Леннек, заглядывая в путеводитель, – мы пойдем посмотрим выдающееся произведение бретонского зодчества – церковь Сент-Мелен, построенную в 1715 году на месте значительно большей каменной церкви 1086 года.

– Хорошо, – сразу согласился я, хотя эту церковь мне бы хотелось посмотреть без них, одному.