Капеллан понуро свесил нечесаную голову, вздохнул, открыл бутылку толстым ногтем большого, с сардельку размером, пальца, опорожнил парой мощных глотков и точным броском отправил в ящик, стоявший в дальнем углу.

— Есть ли разница, как отдать концы? — подал голос Барон, похожий на столитровый кег с пивом, обтянутый толстой, пошитой на заказ косухой. — Мой бывший босс, к примеру, тащился от всего американского. Обед называл ланчем и жрал одни поганые бигмаки. Детей записал в школу с бейсбольным уклоном, а в кабинете поставил пластмассового Микки-Мауса, эту мышь е…ю, в человеческий рост. А как кризис долбанул, лавчонка наша накрылась мгновенно.

Барон запихнул окурок в пивную банку и отодвинул подальше от себя.

— От своих убеждений босс не отказался и скопировал даже американский образ смерти. Прыгнул из окна. По-научному, «совершил акт дефенестрации». Точно Ротшильд какой на Уолл-стрите.

— Ты откуда слово такое знаешь? Дефи… Дефе… И не выговоришь! — не удержался Злой.

Барон спокойно продолжил:

— Он все утро молчал, что-то писал на листке. Этот листок его секретарша приволокла мне. Решила, что шеф тронулся. Слово «дефенестрация» написал сорок два раза. Звоню я в информотдел, узнаю, что означает это гребаное словечко, и марш к нему! Вваливаюсь в кабинет, а он стоит на подоконнике и держится за штору. Картина что надо: босс на окне бьется в предсмертной лихорадке, со стены пялится эта американская корова Мерилин Монро, а из угла лыбится Микки-Маус! Босс жалеет, что в нашем здании карниз не предусмотрен. Орет, что по правилам, прежде чем прыгать, надо на карниз выбраться и подождать, пока внизу соберется толпа. А потом спикировать на припаркованную внизу машину.

В толпе зевак Кей разглядел знакомое лицо. Этот парень появлялся на Смотровой в день открытия сезона в полном байкерском прикиде, замечательно гармонировавшем с атлетической фигурой. Он высматривал затянутых в кожаные брючки дамочек, озабоченных своим возрастом. Обеспеченных он вычислял по одному ему известным признакам, хотя тетеньки рядились одинаково-кожано. Мало кто из них мог устоять против решительного напора, и он покидал Смотровую, как вот сейчас, крепко держа за руку обомлевшую от восторга перезрелую дуреху.