– Я расспрашивал тебя обо всем этом,– прервал его размышления Бэркхардт, успевший отдышаться,– просто на случай, если тебе придется застрять еще на несколько дней в Нью-Йорке: не поставит ли это в затруднительное положение твою семью?

– Они уже привыкли управляться сами.

Маленькие, проницательные глаза Бэркхардта на мгновение метнулись в его сторону, но он тут же отвел взгляд.

– При отце тебе, кажется, почти не приходилось разъезжать?

– С начала войны время от времени случалось.

– В связи с закладными? – поинтересовался старик.

– Сперва это была работа, связанная с оценкой имущества,– сказал Палмер,– но после окончания войны… я хочу сказать, что вот уже два года, как я занят совсем другими делами. Мы кредитуем…– Голос его осекся, он вдруг понял, что все эти подробности скучны для старика.

– Насколько я знаю, ты работал какое-то время в Кредитном управлении.

– Как раз накануне войны, совсем недолго. А между 1950 и 1951 годами,– добавил Палмер,– я успел набить руку в делах, связанных с торговым кредитом.

– Твой отец считал, что банкиру нужно знать все, правда?

Бэркхардт вдруг остановился, воззрившись на один из столбов, поддерживающих стенку из необтесанного камня, которая тянулась вдоль мощеной дороги, пересекающей лужайку.

– Какой-то паршивец,– медленно сказал он,– швырял в него гнилые яблоки. Выглядит так, будто голуби целый год украшали этот столб своим пометом.

– Я думаю, следы яблок можно смыть из шланга.

– Нет, невозможно, чтоб ему провалиться! Яблочная кислота въедливая, ее не смоешь, она обесцвечивает камень,– проворчал старик.– Придется, наверно, обдирать песком! – Он с досадой отвернулся и зашагал к дому.– Ты занимался также вопросами прессы и рекламы,– сказал он.

Палмер не разобрал, вопрос ли это или утверждение.