…Может, привыкаю к мачехе? – задумался он. – Или просто пес сидел под футоном
Он решительно позвал:
– Иди-ка сюда! – Откинул футон и протянул к терьеру, сидевшему у мачехи на коленях, руки.
– Осторожнее, – проворковала та, словно мать над младенцем.
– Не волнуйтесь, – раздражаясь, ответил он, все еще сидя
с протянутыми руками.
Приняв пса, он ощутил ладонями сопротивление дрожащего тела и лап.
– Я всегда любила животных, – сказала мачеха. – А с него прямо пылинки сдуваю. Вот он столько и живет.
Пес затих. Он погладил его по голове. Под кожей прощупывался крепкий череп. Интересно, о чем это пес сейчас думает?…
– Его подкинули. Бросили во внутреннем дворике храма. Уж до того был худ, едва на ногах держался. Мальчишки, наверное, его мучили: на шее веревка и вид такой больной-больной… Я проходила мимо, вот и увидела его.
Пес сидел смирно, умильно склонив голову набок – точь-в-точь человек, внимающий рассказу про самого себя.
– Взяла я его на руки, а он мордочку тянет и смотрит,
смотрит…
Прямо сказка про Урасима Таро
Нельзя сказать, что мачеха не умела рассказывать – просто она, стесняясь своего деревенского выговора, изо всех сил старалась подражать столичной манере, и получалось чересчур театрально.
Он почесал собаке за ухом, и неожиданно пальцы наткнулись на странное уплотнение на затылке – не то кость, не то нарост. Что это? – удивился он. Наверное, от возраста… Мышцы теряют эластичность, и образуются желваки. Надо спросить у отца. Все-таки ветеринар…
А мачеха все говорила и говорила. Это было бесконечное путаное повествование о том, как она, принеся щенка домой, выходила его:
– Положила я на кухне в мисочку рисовой каши, а он проглотил все э один присест, тут же улегся, глаза так и слипаются…
Он взглянул на отца. Тот тоже сидел, сонно полуприкрыв веки, только изредка вскидывался и таращил невидящие глаза, но тут же снова начинал клевать носом. Отец был поразительно похож на старого пса. Он даже вздрогнул и заглянул мачехе в лицо, но та, тоже отчаянно борясь со сном, продолжала рассказ про собачье детство…