День клонился к закату, на стареньких сёдзи лежал слабый отсвет заходящего солнца, и голова отца, сгорбившегося подле котацу, клонилась все ниже и ниже; почти коснувшись лбом фу тона, отец просыпался и пытался выпрямиться. Даже в сумерки» было видно, какая у него обвисшая, морщинистая шея, и, копы он вскидывал подбородок, кожа болталась, как птичий зоб Шея разительно отличалась от розового блестящего лица, так поразившего его сегодня утром, при свете солнца. С неожидан ной отчетливостью проглянула старческая немощь.

– Эй, отец! Ты что, уснул? – заметила наконец мачеха и пронзительно спросила: – Поспишь до ужина? Тогда ступай в соседнюю комнату, там постель расстелена. Здесь будешь спать? Ну ладно…

Она достала из стенного шкафа подушку и стеганое кимоно и подала их отцу, уже прилегшему прямо на татами.

… Как тяжелобольной, подумал он и вспомнил отца в ту пору, когда тот только поселился у них в Токио. Он с утра до ночи пропадал за домом, где был крошечный садик, то прибивая, то отдирая доски на заборе и воротах, и в конце концов окончательно доламывал их. Жена хмурилась: «Не нужно утруждать себя лишними хлопотами», – а отец даже футон доставал и убирал сам, и теперь его круглое усталое лицо, выглядывавшее из воротника стеганого кимоно, казалось чужим и непривычным.

– Он что, всегда так?

– А? – растерянно переспросила мачеха. – Ах вот вы о чем…

Да, он любит подремать. И утром, и вечером, и днем… Улягутся вместе с Тиби-тян и спят. Они большие друзья.

Пес уже прокрался к котацу и сладко сопел, свернувшись у отцовских ног – только кончик носа высовывался из-под полы кимоно.

– Каждый вечер как в постель, так мы с отцом спорим, кому спать с Тиби-тян. А тот посидит между нами, как раз посередке, а потом уляжется – сначала к отцу, а среди ночи ко мне переберется.