– Ну как, навестили приятелей в Токио? – не без ехидства поинтересовался он.

– А? Ну да, навестила… – Мачеха натянуто улыбнулась, стараясь скрыть замешательство, а он подумал: поди не слишком они тебя ласково приняли, твои приятели. Оттого и перемены в настроении… И «приятели», и сам нынешний Токио, похоже, отрезвили ее. Но почему-то он насторожился.

…Что тут происходит? Наблюдая за куриной суматохой, он вдруг почувствовал, как к горлу подкатывает комок: заметил, из чего сделан курятник. Деревянные рамы с натянутой на них металлической сеткой, сколоченные кривыми гвоздями кормушки напомнили времена, когда они всей семьей ютились на даче у родственников: Япония потерпела поражение и профессиональные военные стали никому не нужны; тогда отец целыми днями как одержимый сколачивал кормушки, гнезда, насесты. Он помнил это удивительно отчетливо. Даже куры, что сидят в курятнике, – потомки цыплят, вылупившихся из яиц в те дни…

Достав из гнезда маленькое, точно перепелиное, яичко, он равнодушно спросил:

– Все так же несутся – раз в три дня? Отец неопределенно усмехнулся:

– Не знаю… За ними теперь она смотрит.

Он поднял глаза – и не нашелся, что ответить. Отец стоял с рассеянным видом, засунув руки за оби

Оба молчали. Из комнаты послышался мачехин голос:

– Синта-сан, пожалуйте в дом. А то отец готов сидеть там до вечера. Не ровен час, простудится… Отец, не холодно тебе в о-сота? Может, подать хаори?

Кожа на висках у отца порозовела, от смущения все лицо залилось пунцовой краской. А он ощутил болезненный укол в сердце. Вот оно как, о-сота… Так называли на родине отца теплую безрукавку, но отчего-то в устах мачехи это слово неприятно резало слух. А жеманство, с которым она выговаривала его, сразу вызвало в памяти каблуки и широкополую шляпу.