…Почему я обращаю внимание на такие пустяки? – раздражаясь от собственной мелочности, подумал он, поднимаясь в дом. Какая разница, какое у нее произношение! Но тут же в глаза бросилась уродливо свисавшая с сутулых отцовских плеч безрукавка – точно неуклюжее животное забралось на спину, – и ему снова стало противно. Нелюбовь к безрукавкам он унаследовал от матери: та ни разу, даже в детстве, не надела на него безрукавки. Да и на отца тоже. Оттого и сегодня, увидев отца, вышедшего к нему в о-сота, он пережил легкое потрясение.

Войдя с освещенного ярким солнцем двора в дом, он в первую секунду ничего не мог разобрать – так темно показалось внутри. И в самом деле, не только в крохотной, в два с половиной дзе, прихожей, но и в комнатах царил полумрак. Ему почудилось, что он пришел не к отцу, а в незнакомый, чужой дом. Это странное чувство возникло от прикоснования ступней к шероховатой поверхности татами и постепенно передалось каждой клеточке тела.

– Бр-р! Холодина! – непроизвольно вырвалось у него, и он тут же осекся, едва не брякнув: «На улице и то теплее!»

– А вы присядьте к котацу, – мгновенно отозвалась мачеха – видно, это задело ее. Но что ни говори, а в доме было действительно холодно, и он последовал совету – устроился у жаровни, стоявшей рядом с телевизором в маленькой комнате; но едва попытался вытянуть ноги, как что-то живое и теплое прильнуло к нему, и в голове мелькнула бредовая мысль, что котацу, прикрытое деревянной крышкой, – огромная мышеловка. Он даже невольно вздрогнул. Тут же раздался какой-то скребущий звук, постепенно затихший в углу, – точно огромный краб прочертил клешней по татами – и мачехин голос: