– Эта штука портит жизнь нам всем, – заметил Билл. – Все мы родились в национальных парках. Клем хранит воспоминание о Йосемите, о вдохновляющих ущельях. Кевин помнит хребет Грейт-Смоки. У Генри – акадийские песни и пляски, у Дэна – ожоги от Хот-Спрингс. Хьюберт забирался на гигантские секвойи, Эдвард забирался на величественный Рейнир. А я – я знаю Эверглейдс, которые все и без меня знают. Эти общие переживания навеки сплотили нас под красным, белым и синим.

Затем мы призвали все человеческое понимание – из тех ареалов, где оно обычно обитает.

– Любовь здесь умерла, по всей видимости, – многозначительно сказал Билл, – и теперь наша задача – наново наполнить ее жарким оранжевым дыханием жизни. В таком соображении я попросил Хого де Бержерака зайти к нам и посоветовать, что же нам делать. Ему знакомо умирание сердца, этому Хого. Ему знаком весь ужас одиночества и вся гниль близости, знакома утрата благодати. Он должен прийти сюда завтра. У него будет черничный пирог в петлице. По этой примете мы должны его узнать. И еще по низости.

Хого читал книгу о зверствах. «Боже, какими же грязными скотами были мы, – думал он, – тогда. Каково это было – быть гунном. Грязным бошем! А затем превратиться в нациста! Серый сброд! А сегодня? Мы сосуществуем, мы сосуществуем. Грязные дойчмарки! Так омрачать самое соль и пряность… Так притуплять самое боль и странность естества, что самое порочность порочно низвергнута. Так удручать… Так унижать… Проклятые дойчмарки! Так приземлять волю и мысль естества, что самое ценимое в нем нами, порочность… Днесь, все соль и пряность низвергнуты. Презренное злато! Так поглотить самое соль и смысл естества, что в человеке сладкие язвила порочности, что придавали прежде пряность, низвергнуты, и он…»