Мужчины стараются ублажать своих любимых, когда они, мужчины то есть, не заняты манифестами в конторе, не пьют за здоровье, не покрывают клинок нового кинжала золотой насечкой. В деревне мы обошли кругом колодец, куда девушки макали свои штаны. «Молнии» ржавели. «Ха-ха, – говорили девушки, – колодец снести – раз плюнуть». И очень трудно оспорить это упование, общее упование деревенских девушек, что мальчишка, который дрожит неподалеку, прижавшись к стене, к ее камням, станет со временем Папой. Он даже не голоден; его семья даже не бедна.

Что себе думает Белоснежка? Этого никто не знает. Сегодня она пришла на кухню и попросила стакан воды. Генри дал ей стакан воды.

– Разве ты не хочешь спросить меня, для чего мне этот стакан воды? – спросила она.

– Я предполагаю, – сказал Генри, – ты хочешь пить.

– Нет, Генри, – сказала Белоснежка, – я не мучаюсь жаждой. Ты невнимателен, Генри. Ты не следишь за мячом.

– Для чего тебе этот стакан воды, Белоснежка? – спросил Генри.

– Пусть расцветают сто цветов, – сказала Белоснежка. И покинула кухню, унося стакан воды.

Вошел Кевин.

– Белоснежка улыбнулась мне в коридоре, – сказал Кевин.

– Заткнись, Кевин. Заткнись и скажи мне, что это значит: пусть расцветают сто цветов!

– Я не знаю, что это значит, Генри, – сказал Кевин. – Что-то китайское наверняка.

Что себе думает Белоснежка? Этого никто не знает. Теперь она стала носить тяжелые синие широкие бесформенные стеганые штаны народных добровольцев – вместо прежних потрясных, тугих в обтяжку брючек модели «как приручили Дикий Запад», вызывавших у нас неумеренное восхищение. Несомненное оскорбление, так бы я сказал. Да и вообще все эти дела нас вконец достали, и этот ее вид, мол, вот сейчас возьму и что-то эдакое сделаю, и дюжина с лишним красных флагов и горнов, которые она прибила гвоздями к обеденному столу. Все эти дела нас вконец достали, и невозмутимость наша не бесконечна, а когда еще находишь в детском питании все эти крошечные стишки председателя Мао, это тоже, доложу я вам, не в плюс.