Писал палинодию. «Наверное, нехорошо, – размышлял он, – если среди поэтических форм появляются любимчики. Но меня всегда манили отрицание и отречение, убирание и вбирание. О как хотелось бы мне взять все назад, чтобы весь написанный мир… – струи воды продолжали падать. – Я бы убрал зеленый океан вместе с коричневыми рыбами, но в первую очередь я убрал бы – вобрал бы – длинные черные волосы, свисающие из окна, их я видел сегодня по дороге из Бюро безработицы сюда. Они меня безумно нервировали, эти волосы. Нет, не спорю, они были прекрасны. Длинные черные волосы такой богатой текстуры и утонченной тонкости не враз и найдешь. Волосы черные как смоль! И все же они меня безумно нервировали. А ну как появится некий ни в чем не повинный прохожий, и он увидит их и посчитает своим долгом вскарабкаться наверх и установить причину их вывешенности из окна? Вполне возможно, что там, наверху, к ним прикреплена некая девушка, а с ней и заботы разнообразного свойства… зубы… фортепьянные уроки… Вот звонит телефон. Кто это? Кому или чему я потребовался? Не стану отвечать. Так я в безопасности, хотя бы пока».

По нашим улицам течет река девушек и женщин. Их так много, что машины вынуждены передвигаться по тротуарам. По самой улице, по той ее части, что в иных городах отдана грузовикам и велосипедам, идут женщины. А еще они стоят в окнах, медленно расстегивая блузки, чтобы мы не расстраивались, и тем самым восхищают меня. Мы голосовали снова и снова, я думаю, им это нравится – нравится, что мы так много голосуем. Мы проголосовали за то, чтобы опробовать реку соседнего города. Там тоже есть девичья река, и они ею почти не пользуются. Мы скользнули в фелюгу, где лежали длинные, перетянутые ремнями брезентовые тюки с нашим багажом. Прибавка веса вызвала у девушек глухой стон. Затем Хьюберт оттолкнулся от берега, и Билл мерно застучал, задавая ритм гребцам. «Интересно, – подумали мы, – хорошо ли Белоснежке в одиночестве?» Но если и нет, мы ничего не могли с этим поделать.