Сквозь щели в крыше лунные полосы вырывают из душистого мрака то мужской торс, то женскую грудь, то бедра. И Олег и Федя любятся с девчонками друг у друга на виду. Хохот, стоны.

Потом мужчины, не одеваясь, сидят снаружи у раскрытых дверей сеновала. Перекур. А в глубине — разметались во сне обе девчонки.

Олег. Полюбуйся, Федя. Дети природы. Насладились и спят безмятежно. Я им завидую.

Федя. А я — нет. Они еще не произошли. Протоплазма, амебы. Цивилизация их своим крылом не коснулась.

Олег. И слава богу. Оттого им так легко, так радостно. Как мотыльки порхают они по жизни, радуются солнышку, луне, морю, росе, цветам. А мы? Кто мы? Самоеды. Как кислоты наглотались. Копаемся в себе, пока не проковыряем в душе дырку. Во всем ищем смысла, которого нет. А они не утруждают свои звонкие головки пустыми поисками. Живут, как живется. И рады! Вот в чем смысл. И это, Федя, дороже всего.

На застывшем, как зеркало, море вырисовываются в тумане рыбацкие лодки. Серебрится рыба в сетях, бьется на дне лодок. Рыбаки в высоких сапогах тянут сети. Среди них обе девчонки, обутые так же. И тоже работают, не уступая мужчинам. В одной из лодок — Олег и Федя. Федя фотографирует. Олег с похмелья жует соленый огурец. Девчонки, завидев, что на них направлен объектив, хохочут, скаля белые крепкие зубы.

Олег. Хороши, канашки. Ты какую ночью?

Федя. А кто разберет? Пожалуй, левую… Нет, правую.

Олег. Правую я… А может, и левую. В любом случае, мы с тобой, Федя, породнились.

Чайки с криками носятся над сетями.

Над водой — полупрозрачной кисеей навис туман.