Утром первым делом я позвонил в дверь номера Джорди (да-да, именно, она все-таки сказала мне, в каком она номере, но теперь я начал думать, что она могла надо мной подшутить). Никто не отозвался, и это навело меня на мысль о том, чего я знать не хотел. Я обратился к портье, и он сообщил, что она выехала накануне вечером; мне пришлось взглянуть на себя в зеркало, потому что он начал объяснять, что не знает, куда она поехала, хотя его об этом не спрашивали. И тут женщина-невидимка с коктейля материализовалась из ниоткуда, предстала воочию в спортивном костюме цвета детской неожиданности, с сальными волосами и веснушчатым лицом без малейшего признака косметики.
– Ищете Джорди? – спросила она и, возможно, узнала меня.
Барабанная дробь в моей груди внезапно замедлилась. Мне стало за себя стыдно. Я почувствовал себя неловким, нелепым, мои мозги затуманил и разъел этот проклятый скотч.
– Да, – подтвердил я.
Ей стало жалко меня, и она рассказала мне правду.
– Она отправилась в какой-то маленький городок с тем парнем, который был вчера вечером на аукционе. Сказала, что вернется к самолету в понедельник.
Через десять минут я сидел в своем полутонном «Чеви» и гнал по шоссе, ведущему в Фэрбенкс, до гравиевой дороги на Бойнтон. Спешка была почти маниакальной, нога намертво приклеилась к педали газа, ведья знал, что будет делать Бад, как только окажется в Бойнтоне. Он бросит машину, которую, несомненно, одолжил без согласия законного владельца, кем бы он ни был, а затем погрузится в лодку с едой и Джорди, чтобы плыть вниз по реке в свою хижину бывшего заключенного. Если это произойдет, Джорди не вернется к самолету. Во всяком случае, не в понедельник. А может, и вообще никогда.