Уже окончательно стемнело, небо висело так низко, что казалось, это дышит оно, а не я: вдох, выдох, вдох, выдох… снег держал землю в объятиях тишины. В задней комнате горела свеча – я догадался, что это свеча по тому, как дрожало пламя еще до моего приближения, – звучала музыка, в унисон играли скрипки (этого я никак не ожидал от такого неотесанного мужлана, как Бад), и слышалось тихое, задушевное перешептывание. Я так и замер на месте: это был легкий шепот Джорди, а ей вторил более глубокий голос Бада; в этот момент передо мной встала дилемма. Одна моя половина хотела отойти от окна, прокрасться обратно к каноэ и забыть обо всем, что я видел. Но я этого не сделал. Не мог. Я первым ее заметил – пожал ей руку, вручил букетик, любовался написанным от руки бейджиком, – и то, что происходило, было неправильно. Их шепот звучал в моей голове все громче, превращаясь в крик; сомнений не осталось.

Я ударил плечом в дверь как раз над задвижкой и вышиб ее, словно она была игрушечной; я тяжело дышал и был покрыт инеем до самых бровей. Они были в постели; я услышал, как птичкой вскрикнула Джорди и выругался Бад, а из передней комнаты с лаем примчался пес, словно его ошпарили. (Должен заметить, что я люблю собак и ни на одного своего пса ни разу не поднял руку, но этого мне пришлось вырубить. У меня не было выбора) Я схватил его, как только он оторвался от пола, и шмякнул о стену позади меня, после чего пес обмяк и рухнул вниз. Джорди завопила, именно завопила, так, что вы приняли бы меня за бандита с большой дорога; я попытался ее успокоить, а она голыми руками натягивала на себя одеяло, чтобы прикрыть грудь; пластиковые ноги Бада стояли вместо тапочек на полу; я сто раз повторял, что хочу ее защитить, что все хорошо, и что Бад, по-моему, зашел слишком далеко, да-да, слишком далеко; тем временем Бад стал шарить под матрасом, подобно змее, которой он, собственно, и был, но я перехватил его хилое запястье с иссиня-черным «спешэл» 38-го калибра и сжал; он занес вторую руку, но я схватил и ее.