…Ты меня ждешь

И у детской кроватки тайком

Ты слезу утираешь…

Детских кроваток в нашей башкирской деревне сроду не было, взрослые у нас спали на нарах, а дети качались в люльках, подвешенных к потолку избы. Поэтому воображение мне нарисовало женщину, солдатскую жену, наверное, мою любимую тетку Миньямал, возле такой люльки.

Раненые, которые до этого как-то еще шевелились, метались в тоске, что-то произносили слабым голосом, – затихли, замерли, прислушиваясь к завораживающему молитвенному напеву.

…Смерть не страшна.

С ней не раз я встречался в бою…

Тут голос слабел, удаляясь, и оборвался где-то далеко за лесом.

Все молчали, прислушиваясь к тишине и ожидая возвращения песни. Но молитвенный напев не вернулся. В открытом оконце палатки лишь едва внятно звучал тихий вечерний лес.

Сосед мой Татарин, как бы задумавшийся, уставившись на забинтованную ногу, вдруг спросил:

– Слушай, ты не запомнил, что он про детскую кроватку?

– Она тайком слезу утирает, – ответил я.

Он снова задумался и произнес срывающимся голосом:

– Это же о ней… о моей жене… слезу утирает…

И заплакал, плакал жалко и побито, как плачут подростки. Но, видно, устыдившись, сдержал невольную слабость и уже спокойнее произнес:

– Если сегодня не вытащат меня из этой могилы, у меня начнется гангрена. Что, я вернусь домой калекой?!

– Наверно, скоро увезут нас, – пытался я утешить его.

– Жди, увезут! Заберут с краю у входа пять человек, а ты жди своей очереди!

– А ты проси санитарку, чтобы перенесла тебя к выходу.

– Неудобно, – ответил Татарин, помолчав. – Что скажут другие.

Постепенно успокоились, и мне стало казаться, что пришедший откуда-то молитвенный напев прозвучал давно и уже забыт, или, может, никакой песни и не было, а божественный звук породили немеркнущий северный день, лесные дебри и вся эта каменистая и озерная земля, а наши усталые от страха и тоски души приняли этот протяжный звук за песню, прибавив к ней наши горестные мысли и слова любви…