— Каждый день.

— Сколько в среднем раз?

— Иногда по четыре-пять подряд… Не знаю, я не считал.

— Вот и возможная причина.

Ему прописали покой и усиленное кормление. Вершина блаженства отчетливо мелькнула на горизонте и… исчезла.

— Держи руки у меня на виду! Чтобы я все время их видел! — крикнул отец за завтраком.

Онан послушно положил руки на стол, через какое-то время у него зачесалось колено, и он машинально опустил руку. В этот же момент, опрокинув сахарницу, отцовская рука метнулась и поймала его кисть.

— Онан! Я сказал, держи руки постоянно у меня на виду!

— Но у меня…

— Не важно, что у тебя! Это чертово… довело тебя до полного истощения! И запомни — если понадобится (я — твой отец, ты — часть меня!), отрублю тебе руки, в случае необходимости спасти твою никчемную, никому, кроме нас с матерью, не нужную жизнь!

Иуда, с лицом, словно высеченным из красного гранита, сбил все замки с двери, ведущей в комнату Онана, а затем снял с петель и саму дверь. Яростно орудуя инструментом, Иуда, наверное случайно, разбил старое зеркало. Осколки посыпались Онану в уши. Он вскрикнул, в последний миг поймал наполненный ужасом взгляд возлюбленного, и тот исчез. Исчез навсегда.

Комната превратилась из убежища в простой тупик, где лежал покойник с широко открытыми глазами. Высохший моллюск, у которого отобрали раковину. Он больше не ел и не вставал с постели. Шуа обмывала сына, пыталась влить в плотно стиснутые челюсти хоть несколько капель бульона. Все тщетно: Онан не реагировал.

Однажды мать почувствовала, как холодок пробежал вдоль ее позвоночника к затылку. Она медленно повернулась, боясь увидеть на подушке сына вместо головы истлевший череп, но Онан, ставший полупрозрачным, глядел ей прямо в глаза и улыбался.

— Я рождаюсь, мама, — еле слышно прошелестел он, и последние звуки тающего голоса слились с шорохом листвы клена, посаженного в день его рождения. Онан поднял счастливое лицо вверх и застыл. Шуа отчетливо увидела, как в глазах ее мальчика отразилось небо.