Он.

– Будем? – спросил повар.

– Надо сначала пописать.

– Пописать-то пописаем. А потом будем?

– «Абу-Симбел»?

– «Абу-Симбел», а что же еще?

– Ну черт с тобой, давай по чуть-чуть! – закричал Он, взглядывая в полураскрытое окно.

Вдалеке, над домами было темно. Вырастало поднимаясь над N., черное небо. Невидимые, едва фосфоресцирующие струи перемешивали грозовые массы, готовя петардные разряды. Подбирались свинцовые клубы, заворачивались темные зигзаги. Гулы громов были не слышны почти. Чернела чернота. Блики молний, далекие еще и неясные, были легки и зловещи. Черная скатерть грозы накрывала тихо, небыстро. Но вскоре уже стала отчетливо видна ее серебристая бахрома. Словно косые седины свесились на пустые бессмысленные лики, непроницаемые и безответные… Внезапно фронт встал. Вся огромная, в полнеба, тяжелая глухая черно-стеклянная масса, начиненная осколками молний, быстрыми сильными брызгами, плотными и слепыми потопами воды, каркающими, злорадными грохотами громов, – застыла, непонятно как и чем еще удерживаемая от низвержения. Стало тихо совсем. Легкий дуй-бриз осторожно приподнял на цыпочки занавеску и, как после долгого прощального поцелуя, также медленно отпустил. Впереди, как над черной прорубью замершей в своей неподвижности грозы, стремилось светлое белое облако. Оно было подобно призрачному фрегату, гонцу, несущему неземную весть.

– Смотри! – засмеялся и заплакал Он. – Смотри…

– Закрой окно, – сказал повар. – Ты еще не знаешь, что здесь бывает. В прошлом году посшибало опоры. Пятнадцатиметровые опоры валялись перекрученные, как проволока.

– Нет, – сказал Он. – Это идет моя надежда.

Он поднял стакан, наполненный вязким и желтым алкоголем.

– Выпьем, повар, за мою любовь!

– Ты что, дурак? Еще никак не вырастешь из оперных трусов? – продудел в нос повар, наливая и себе. – А я тут такого нанюхался…

– Молчать! – сказал тогда громко Он и ударил кулаком в стену.