Забыв о накрытом столе, Виктор нахохлился, сидя в углу в кресле, и, чтобы отделаться от гостьи, стал циничным и грубым.

Виктор. Ну-с, милая, раздевайся!

Ширли. Как?

Виктор. А так — догола.

Ширли. Вы, конечно, шутите?

Виктор. Мне не до шуток. Это — кино. Будешь сниматься голой. Я хочу обозреть твою фигуру — не напугаешь ли ты зрителей своим телом? Что, не согласна?

Ширли, понурясь, как на казнь, пошла в ванную.

Виктор почти лежит в кресле. Ему не до нее. Он морщится от боли, с закрытыми глазами потирая опухшую щеку.

В дверях возникает Ширли, до шеи прикрывшись мохнатой простыней, которую она прижимает руками. И с мольбой в глазах смотрит на него.

Виктор не реагирует.

Посчитав, что он недоволен, Ширли медленно опускает простыню, сантиметр за сантиметром обнажает шею до груди. Опять замирает, выжидающе смотрит на Виктора.

Виктор не реагирует.

Она еще ниже опускает простыню, обнажив грудь, и с застывшим от ужаса взглядом смотрит на Виктора. Виктор (не открывая глаз, махнул рукой). Читай стихи!

Девушка подтянула простыню до шеи и с облегчением перевела дух.

Ширли. Хорошо, я попробую. Уолт Уитмен. «Листья травы».

И начала читать, как школьница на экзамене.

Виктор, одолеваемый.болью, не обращая на нее внимания, подошел к столу, отхлебнул из бутылки, пополоскал рот спиртным, хотел было сплюнуть в пепельницу, но раздумал и проглотил.

Голос Ширли увядает, она оборвала чтение на полуслове, увидя, что маэстро не реагирует.

Ширли. Может быть, я спою?

Виктор кивнул и снова рухнул в кресло, закрыв лицо руками.

Она включила свой плейер, вставила кассету и под мелодию «Я устою» запела. Сначала — робко, срываясь, потом — все уверенней и агрессивней.