— Я приехал взглянуть на свой дом. Это мой дом. И ваше пребывание здесь — лишь нелепая трагикомедия, которую оборвет когда-нибудь сила оружия! Если хочешь, стреляй в меня, но я ждал целых двадцать лет, чтобы вернуться сюда, и если…

Мужчина, стоявший на пороге и все еще протягивавший руку, сделал шаг к Фарису ал-Лабде и обнял его.

— Не растрачивай попусту свой гнев. Я тоже араб и тоже из Яффы, я знаю тебя: ты — сын ал-Лабды. Заходи, выпьем вместе кофе!

Войдя в дом, Фарис не поверил своим глазам. Здесь все было, как прежде: мебель, цвет стен, знакомые с детства вещи. Мужчина ввел его в гостиную, не переставая широко улыбаться. Фарис оцепенел, из глаз его хлынули слезы.

Гостиная выглядела так, будто он покинул ее лишь утром. Даже запах моря, всегда наполнявший эту комнату, запах, который нес с собой фантастические видения из неведомых, еще не открытых миров, оставался прежним. Но не это потрясло его. На стене, сверкающей белой краской, по-прежнему висел портрет его брата Бадра. Сохранилась даже черная лента в правом углу рамы.

В комнате воцарилась атмосфера былого траура. Слезы все еще текли по щекам Фариса, он не вытирал их. Прошлые дни, казалось, устремились к нему через распахнутые ворота, которые раньше были закрыты.

Брат Бадр был первым, кто взялся за оружие в начале декабря 1947 года в Аджами. Их дом стал штаб-квартирой парней, которые прежде приходили заниматься спортом на площадке православной школы. Бадр включился в борьбу, словно ждал этого с детства. А 6 апреля 1948 года товарищи принесли на плечах мертвого Бадра.