На поясе у него еще болтался пистолет. Бадра с почестями похоронили в Аджами. Кто-то отправился на улицу Искандера Аввада к каллиграфу Кутбу, и тот сделал надпись на ленте: «Бадр ал-Лабда, погиб за свободу Родины». Один из парней нес перед гробом эту ленту, двое других — портрет погибшего юноши. Вечером портрет вернули домой, его правый угол перетянули черной траурной лентой. Фарис помнит, как его мать сняла все портреты, украшавшие стены гостиной, и повесила напротив дверей портрет Бадра. С тех пор печаль не покидала комнату. Все, кто приходил, не сводили глаз с портрета, тихими голосами выражая соболезнование.

Стоя в дверях, Фарис мог видеть гвозди, на которых держался портрет, и гвозди, оставшиеся от других фотографий. Ему вдруг представилось, что черные гвозди — это люди, застывшие в ожидании перед портретом его погибшего брата Бадра ал-Лабды.

— Проходи, садись, — пригласил мужчина, — поговорим! Я давно тебя жду. Нам бы встретиться по-другому!

Фарис сел в кресло напротив портрета брата. Он не видел его двадцать лет. Покидая Яффу (из Шатт аш-Шабаба их увезли на лодках на север, потом переправили в Газу; отец вскоре уехал в Иорданию), они ничего не взяли с собой, даже фотографию Бадра.

В комнату вбежали двое ребятишек, затеяли веселую возню между креслами и с шумом вылетели.

— Это Саад и Бадр, мои дети, — сказал мужчина.

— Бадр?

— Да. Мы назвали его в честь твоего погибшего брата.

— А портрет?

Мужчина встал, лицо его побледнело:

— Я из Яффы, из жителей Миншийи. В тысяча девятьсот сорок восьмом году снаряды разрушили мой дом. Не хочу рассказывать тебе, как сдалась Яффа и как отступили те, кто пришел спасать нас. Все это было давно… Я вернулся с товарищами по оружию в наш пустой город, и нас сразу арестовали. Я долго сидел в концлагере. Когда меня выпустили, я отказался уехать из Яффы. Чудом удалось найти этот дом, который мне сдали в аренду.