Комбайна удалили с поля, и эти придурки насели на нас, словно полчища персов на Фермопилы. Наш вратарь Реланди извивался в воротах, словно удав, и придурки совсем уж обнаглели, но тут в отрыв ушел Бёрквист. Конечно, придурки хотели его достать, но Комбайн перегнулся через борт и огрел самого шустрого кулаком по каске. Так что пыл их сразу охладел. А Бёрквист – щелк! – и шайба в воротах.

Комбайн издал боевой клич, и мы подхватили.

…А поначалу был еще поэт Слуцкий. Не тот, известный, а однофамилец. Это еще до Помочилина. Я говорю: "Алка, у тебя же на руках мать и две маленькие сестрички. Ты что, хочешь с голоду сдохнуть?" А она: "Лучше с голоду сдохнуть, чем выйти за такого, как ты." А я: "Не жалеешь себя – подумай о родственниках. Что ты делаешь?" А она: "Тебе этого все равно не понять". А я: "Никто не зашибает больше монеты, чем хоккейные рэйнжеры."

Конечно, поэт этот – с виду смазливый. Не то, что Помочилин со своей квадратной башкой, на которую и каска-то хоккейная с трудом налазит. Но больно уж хлипкий. Такого отдай Комбайну на полторы минуты, и на него не то, что каска, ни одно сомбреро больше не налезет…

В этот момент придурки замесили наших защитников. Но шайба отлетела к Комбайну. Тут уже я оттеснил сразу троих к борту, а Комбайн помчался вперед на манер бризантного снаряда. Придурки только от меня отлепились, а Комбайн – щелк по вратарю, – и он вместе с шайбой в воротах.

И снова – наш дружный боевой клич.

Со Слуцким, конечно, было посложнее. С одной стороны, кости ему сломать – задача плевая. Для этого даже не нужны "Скалозубы Денвера". Его просто на коньки поставь – и дело в шляпе. Сам об лед расшибется. Но что толку, если Алка от него кипятком писает. Он что-нибудь смурлыкает в рифму, а она – сама не своя. Он ведь и в гипсе смурлыкает. А не сможет самостоятельно смурлыкать, так кому-нибудь надиктует. Тут требовался другой подход.