Многие хромали, стонали и держались за раненые места. Но больше всего меня поразило выражение их лиц – одинаковое почти у всех. Всем было ужасно весело. Таковы французы! Получив отсрочку смерти на какой-нибудь час, они радуются, словно перед ними вечность.

– Товарищ! – обратился я к гренадеру с оторванными пальцами, который рассказывал что-то смешное своему спутнику, несшему за него ружье, и буквально смеялся сквозь слезы. – Товарищ, не знаешь ли ты, где здесь уланский полк?

– О да, я знаю, где уланский полк, – отвечал француз. – Он уже в

Аду, и ты, дружок, отправишься за ним, если будешь здесь отираться.

В это время в воздухе раздалось плотное короткое жужжание, меня обдало жаром, и земля подпрыгнула от мощного удара. Шагах в пяти от меня упало ядро.

– Иван уже соскучился, но теперь ему придется развлекаться с другими, – сказал гренадер, показывая изуродованную руку.

До меня дошло, что меня чуть не убили. В меня стреляли из пушки, и я остался жив лишь потому, что заговорил с гренадером и не сделал нескольких шагов до того места, куда ударило ядро. И я буквально увидел перед глазами, как русский артиллерист, сделавший этот выстрел, заряжает свою пушку и наводит прицел, чтобы на этот раз уже не промахнуться. Он подносит фитиль к затравке, и, если я останусь на месте ещё хоть мгновение, следующее ядро угодит точно в меня.

Эта мысль была так ужасна, так невыносима, что я бросился напролом через кусты, подальше от опасного скопления людей, слыша за спиной обидный хохот французских солдафонов.

Польские кавалеристы удивительным образом совмещали коммерческую хватку с рыцарской широтой натуры и хлебосольством. Меня приняли как родного, но ничего не продали. Битый час мне морочили голову, посылая с места на место. Я долго ждал какого-то Янека, который повел меня в третий эскадрон, где всегда бывает вино, но именно сегодня вина не привозили. Оставалась надежда на некоего пана