— Долго мне еще торчать тут, при тебе? — Она задала именно тот вопрос, который он с тоской предвидел, и именно таким нудным тоном, как он и ожидал.

— Сказали, несколько дней.

Наступило долгое молчание. В эту большую уютную комнату доносился только плеск струй воды в фонтанах, да мелькали на стенах отблески света, отражаемого водной гладью прудов и фонтанных чаш.

— Как у вас это делается, в вашей стране? — поинтересовался Бен Ата, догадываясь, что вопрос сформулирован довольно неуклюже, но не умея придумать ничего другого.

— Что как делается?

— Ну, начнем с того, что у тебя много детей, насколько мы знаем.

— Родила я пятерых. Но я мать для многих. Всего их больше пятидесяти.

Эл-Ит видела, что с каждым сказанным ею словом расстояние между ними становится все больше.

— У нас так заведено: если ребенок осиротел, я становлюсь его матерью.

— Приемной.

— Нет, у нас нет такого слова. Просто становлюсь ему матерью.

— Понятно, ну, и, само собой, ты относишься к этим детям точно так же, как и к своим собственным, — сказал он, заранее передразнивая ее предполагаемую шаблонную фразу, которую произносят в таких случаях.

— Нет, я этого не говорила. И потом, пятьдесят детей — слишком много, не получится создать с ними очень близкие отношения.

— Ну, и тогда какие же они тебе дети?

— У них у всех равные права. И каждому я уделяю одинаковое время, насколько могу.

— Я не так представляю себе мать своих детей.

— Как ты думаешь, от нас ждут именно этого?

Ее слова привели его в ярость! Бен Ата вообще-то не особенно задумывался об этом унизительном, отвратительном, навязанном ему союзе; он скорее жил чувствами. Но предполагал, что обязательно должны быть дети «для скрепления альянса», — или для чего-то в этом роде.