Елена собрала на стол, достала из шкафа бутылку с виноградным вином и снова ушла к себе в угол, склонилась над вязаньем, поглядывая оттуда на братьев своими наивными, чем-то удивленными глазами. Иван Степанович и раньше замечал, что она в дни раздоров в семье как-то жалко хорошела. В такие дни ему чудился в ее глазах скрытый упрек. И он ощущал какую-то и свою вину перед Еленой.

Братья сели за стол друг против друга, выпили по стакану вина. Кисленькое и совсем слабое, оно слегка отдавало уксусом.

– Что-то я во дворе не заметил твоих ульев? – спросил Иван Степанович у брата.

– Они там! – Брат махнул рукой.

– На лугу?

– Уже две недели, как мы их с Еленой перевезли. У Золотого озера поставили. Старуха сторожует.

– Маму там комары заели, – вставила из своего угла Елена.

– Не съедят, – не оборачиваясь, бросил через плечо брат. – У старых кожа не то что у нас.

– Как-то странно, – закипая глухим раздражением, но сдерживаясь, сказал Иван Степанович, – свои ты перевез, а колхозные на бугре стоят. Пчелы должны за семь верст за, взятком летать.

– Ничего странного не вижу, – сухо ответил брат, и глаза у него блеснули. – Шесть ульев и шестьдесят – большая разница. Не напросишься машины их с места на место перевозить. Это же кол-хоз.

– Скажи, Степан, за что тебя не любят люди в колхозе? – устало спросил Иван Степанович.

Он почувствовал, как при этом вопросе Елена вдруг сверкнула на них из угла острым, пронзительным взглядом и опять низко склонила над вязаньем голову.

– Каждому не будешь хорош. Ты скажи: кто? – Брат прищурился.

– Каждому – это да, – согласился Иван Степанович. Он и сам знал, что в жизни нельзя быть со всеми хорошим. И не это он имел в виду, спрашивая брата.

– Ты точно скажи: кто? – настаивал брат.

– Например, Дарья.

– Дарья? – поднял плечо брат, и на секунду на его лице отразилось искреннее недоумение. Но он тут же нашелся: – Дарья пусть лучше меньше перед председателем юбкой машет.