– Ты же знаешь, Степан, что это брехня, – тихо сказал Иван Степанович.

– Все знаю! – ожесточаясь, подхватил брат. – Я знаю, почему и ты зачастил к ней в бригаду.

– Степан! – еще тише сказал Иван Степанович. Но брата уже нельзя было остановить.

– Все они тут бездельники и жулики, – говорил он, перегибаясь через стол и приближая лицо к Ивану Степановичу. – Одним словом, колхоз. Ты понимаешь русский язык: колхоз.

Это слово он произносил теперь так же презрительно и чуть в нос, как в свое время слово «город». И о людях брат отзывался так, будто до него они здесь ничего не сделали. Будто это не они построили здесь колхоз, засадили эти бугры виноградными лозами, а потом, когда лозы пожгли и потоптали фашистские танки, подняли сады из золы, отходили и опять стали жить в колхозе.

Иван Степанович вспомнил женщин, устало идущих по берегу из садов е тяпками на плечах, Дарью, которая вырастила без мужа четверых детей и опять в садах поет песни. В том, как брат говорил о колхозе, Ивану Степановичу слышалось надругательство и над ними. Он уже не мог больше сдерживаться.

– Я тебя, Степан, отстраняю от пасеки, – сказал Иван Степанович.

– Ты? – с недоверием посмотрел на него брат.

– Я, – подтвердил Иван Степанович.

Они оба встали за столом и смотрели друг на друга тяжелыми взглядами.

– Ну, это мы еще посмотрим, – приходя в себя после первой растерянности и поднимая вверх правое плечо, сказал брат, – Як тебе в работники

не нанимался. Как общее собрание решит. Это колхоз.

Вот когда он вспомнил о колхозе не так, как он вспоминал всегда, и выговорил это слоео не врастяжку, а твердо и четко. И от этого он стал еще более неприятен Ивану Степановичу.

– Сдашь пасеку, а собрание потом утвердит. Ну и вот, – неожиданно заключил он так, как обычно говорил брат.

– А-а! Так вот ты какой мне брат! Тебе чужие люди роднее?!