Их разделял стол. Елена смотрела на них из угла испуганными глазами и невольно отмечала, что, несмотря на то что они были совсем разные: Иван Степанович – приземистый, широкий, с большой лобастой головой, а Степан, ее муж, – худой, остролицый и весь какой-то вихляющийся, – сразу можно было определить, что у них одна мать. Это вдруг выступило в их тяжело сверкающих, углисто-черных у одного и другого глазах, в ожесточенно обозначившихся резких чертах их лиц и в беспощадном выборе слов, которым они могли научиться только в одной семье и которыми осыпали друг друга.

– Ты на себя посмотри, – бросал Иван Степанович в лицо брату. – Людей ругаешь, а сам?

– Грыжа у меня, ты понимаешь русский язык: грыжа! – кричал брат.

– Давно бы на операцию лег. Она тебе нужна. Ты ею закрываешься!

– Ты что мне – судья? – спрашивал брат. – Порядки свои устанавливаешь?!

– Женщины сдадут детишек в ясли – и в степь, на луг, в сады. А ты тут – с козлятами!

– Это ты ей скажи, – оглядывался брат на Елену. – Им с матерью корова да козы белый свет затмили!

– Хорошо, Степа, давай их продадим, – дрогнувшим голосом сказала Елена.

Она и в самом деле любила своих коз и корову до, беспамятства, называла их уменьшительными именами: Белочка, Галочка. Но теперь она была согласна и продать их, лишь бы это помогло установиться миру в их доме.

Но ее слова только больше подогрели мужа.

– Ты их наживала? – как на пружине, повернулся он к Елене. – Ты забыла, как я вас с матерью на Кубани в чем были подобрал?

Иван Степанович уже не помнил, что он говорил брату, но говорил он то, что когда-то думал:

– Больного человека ни во что поставил. Чадишь по ночам, из дому выкуриваешь.

– Ага! – кричал брат. – Я же говорил, что они тебе жалуются. Одна порода. Вот брошу и уйду. Оставайся тут с ними,

– Не уйдешь! – выкрикивал ему в лицо Иван Степанович. – Ты без них пропадешь. Они на тебя батрачат.

– Ха, ха, но-ва-тор! – вихлялся и дергал плечом брат. – С чужого улья слямзил, а умные люди за руку схватили.