– Спасибо, Даша.

Но тут же она заставила его помрачнеть:

– А вот твой братец ожидает, когда она сама к нему в руки прилетит.

– Ты же знаешь, Даша, какие это были годы, – нетвердо возразил Иван Степанович.

– С ним и при хорошем годе не попробуешь меду, – жестко сказала Дарья. – В других колхозах пасеки кочуют, а наша с весны стоит на бугре. Мы уже не мечтаем получить, хоть бы для детских яслей… Ты, Иван Степанович, рассердился на меня? – спросила она мягче,

– За что?

– За брата.

– Мне, Даша, на себя сердиться нужно, – сказал Иван Степанович.

Идущие берегом женщины сначала только прислушивались к песне, а потом и сами запели. И те, что шли по берегу, и те, что плыли на лодках, пели одну и ту же песню. Но песня на реке, расстилаясь по воде, чуть отставала и потому казалась эхом песни. И опять Иван Степанович почувствовал, как точно кто-то горячими пальцами сжал ему горло.

– Что, берет? – внимательными глазами посмотрела на него Дарья.

– Берет, – признался Иван Степанович.

– Вот и я такая же, – помолчав, негромко сказала Дарья. – Тут родилась и выросла, сама эти песни пою, а как услышу, так сердце и повернется.

В хуторе они расстались. Дарье нужно было идти домой по верхней улице, а Ивану Степановичу – по нижней.

– К брату, небось, зайдешь? – спросила Дарья.

– Зайду, – сказал Иван Степанович.

– Зайди, зайди, может, помиришь их с Еленой. Вчера они опять делились.

– Делились? – потускневшим голосом переспросил Иван Степанович.

– Весь хутор собрали. Жалко мне Елену. По мне, чем такая жизнь, – горшки врозь и – до свиданья… До свиданья, – повторила она уже Ивану Степановичу и, повернувшись, стала подниматься по улице в гору.

У дома брата Иван Степанович встретил старуху, мать Елены.

– Куда вы, Семеновна, в это время? – удивился он, заметив, что она держит в руке узелок и одета не по-летнему: в стеганую кофту, теплые чулки с калошами и полушалок.