Предъявив нотариально заверенную расписку съеденного.

– Если я в чем-то где-то преступил, – сказал властям старичок, – случайно и непреднамеренно – готов отвечать по всей строгости закона вплоть до штрафа в особо крупных размерах. А часть друга моего незабвенного в морозилке хранится. На черный или праздничный день оставленная. Можете с моего разрешения ее осмотреть.

Полиция по долгу службы дом обыскала и остатки туши постороннего человека в холодильнике, как и следовало ожидать, обнаружила.

Каннибала тут же до суда и следствия замели. А в средствах массовой информации такая началась свистопляска и вакханалия, что ни сказать, ни описать невозможно. Потому что это же новость была всем новостям новость. Это не теракт или репортаж из горячей точки, это даже не демонстрация нудистов против падения уровня жизни. Такая новость в цивилизованной Европе раз в сто лет бывает. Понятно, что СМИ сверхживо на нее откликнулись, подняв гвалт.

Вокруг дома каннибала вырос, как по заказу, постоянно действующий палаточный городок. И в нем поселился всевозможный народ. Местный и приезжий, специально прибывший из ближних и дальних окрестностей, чтобы своими глазами увидеть и убедиться.

Что они хотели увидеть, в чем убедиться, после того как каннибала посадили, – неясно.

Зато совершенно ясно, что этим счастливым случаем не преминули воспользоваться проворные политические силы. Они подвозили палаточникам горячее питание, из просроченных продуктов сваренное, и украшали их шалаши лозунгами: “Людоедов Шредера – под суд!”, “Мы за парламентский каннибализм!”, “Иностранцы – вон!” и “Каннибалы сожрали наши доходы!”. Подо всем этим сидел человек с завязанным ртом. На повязке – крупная надпись “Голодую”, а мелко – то же самое, но на трех европейских языках. Возможно, так он выражал протест и солидарность со своим немецким единомышленником. А возможно, в надписи содержался какой-нибудь более глубокий политический подтекст.