А то, что близкий Freund не пускал Брунгильду к себе, в сферу ее понимания, конечно, не умещалось. Он, правда, говорил:

– Я ж не только тебя, я никого не пускаю, одну Putzfrau. – И говорил: – Мой дом – моя крепость. Ну блажь у меня такая великобританская, блажь и прихоть. Могу я иметь одну-единственную прихоть на склоне лет?

– Да пожалуйста, – сказала ему в конце концов Брунгильда. – Имей хоть прихоть, хоть блажь, хоть Putzfrau.

А Putzfrau эта, уборщица другими словами приходящая, работала у старичка много лет, зим и весен. И работалось ей у него с течением времени все лучше. Потому что с годами приходилось убирать все меньше и меньше комнат. Когда она была молодая и нанялась ухаживать за этим домом, она убирала его целиком. Но наступал день, и очередная комната оказывалась запертой. Ключи от запертых комнат хозяин всегда хранил на себе, привязывая цепочкой к шее. Она сначала предлагала, мол, отоприте закрытые помещения, я их приберу под вашим неусыпным контролем, а впоследствии перестала предлагать. Потому что ни разу ни одну комнату не открыл ей хозяин. Только кричал: “Ни в коем случае! Вы не имеете права”. И последнее время она убирала всего четыре комнаты на верхнем этаже плюс санузел с кухней. Убирала и гадала, что с нею будет, когда комнаты кончатся.

“Неужели, – гадала, – пополню я собой многомиллионную армию безработных и не смогу проводить отпуск на островах Зеленого Мыса?”

Да, странноватый был в некоторых аспектах этот старичок. Возможно, потому, что был он не простой, а особенный. Недаром Брунгильда отметила его своим вниманием. Она все необычное противоположного пола интуитивно вниманием отмечала. И много раз повторяла старичку:

– Ты у меня, – повторяла, – особенный.

А он говорил ей:

– Не возражаю, – и пощипывал ее исподволь.

Но о своей главной, отличительной, так сказать, особенности он

Брунгильде не говорил ни одного лишнего слова. И вообще не говорил.