— Эй, дружок, — сказал Дауд, держа Шныру на весу за голову и с любопытством изучая эту смесь робы и отчаяния, чьи ноги молотили воздух в ярде над палубой. — Куда ты собрался и зачем?

— Слушай, я хочу умереть, вот и все! — закричал Шныра.

— Ты что, не знаешь, — сказал Дауд, — что жизнь — это самое ценное, что у тебя есть?

— Ох, ох! — ответил Шныра сквозь слезы. — Это еще почему?

— Потому что, — промолвил Дауд, — без нее ты был бы мертв.

— Ох, ох! — сказал Шныра. Он раздумывал над услышанным неделю. Потом успокоился, его снова стали отпускать в увольнения и вскоре перевели на «Порывистый». Через пару дней соседям Шныры по кубрику каждый вечер после отбоя стал слышаться странный скрежет, доносящийся с его койки. Так продолжалось недели две или три, пока однажды посреди ночи кто-то не зажег в кубрике свет, и все не увидели сидящего на койке по-турецки Шныру. Он драчевым напильником затачивал зубы. Следующим вечером, как раз после получки, Шныра сидел с товарищами в "Могиле моряка" и был спокойнее обычного. Около одиннадцати мимо столика проплывала Беатрис с полным подносом пива. Ликуя, Шныра подался вперед, распахнул челюсти и погрузил свежезаточенные протезы в правую ягодицу официантки. Беатрис взвизгнула, а кружки, сверкая, полетели по параболам, рассеивая по всей "Могиле моряка" брызги водянистого пива.

Для Шныры это занятие стало любимой забавой. Слух о нем разнесся по всему дивизиону, или эскадре, или даже по всему Атлантическому флоту. Да и люди с других кораблей заглядывали полюбопытствовать. Порой это приводило к дракам — вроде той, которую застал Профейн.

— Кого он зацепил на этот раз? — спросил Профейн. — Я не заметил.

— Беатрис, — ответила Беатрис. Так звали другую официантку. Дело в том, что у миссис Буффо — владелицы "Могилы моряка", которую тоже звали Беатрис, — была теория: поскольку малыши называют всех женщин «мамой», матросы, будучи по-своему столь же беспомощными, должны называть всех официанток «Беатрис».