Локэ не собирался так рано умирать, поэтому у него не было готовых погребальных одежд. По всем ярангам собрали лучшие белые выделанные шкуры и отдали их шить мастерицам стойбища.

В чоттагине яранги Локэ было оживленно, как во время празднества. О чем-то своем разговаривали женщины, проворно, в лад языкам, двигая иглами. Изредка, словно спохватившись, кто-нибудь из них взвывал, и плач, в котором слышалось больше усердия, чем чувства, заглушал громкие голоса мужчин.

Арэнкав и Мивит распоряжались похоронами. Они поминутно обращались к дряхлому Эльгару, получая указания, как достойно проводить в последний путь мудрейшего.

Коравье сидел рядом с молодыми пастухами и говорил о солнце, которое с каждым днем набирало силу.

– Хорошая погода стоит, – рассудительно говорил Инэнли. – Вчера я видел маленькую сосульку, выросшую на рэтэме яранги. Она блестела на солнце, как острие копья.

Пастухи говорили о будущем лете, но старательно не упоминали имени умершего: он ушел, но находится в яранге и слышит разговор. Он не может ответить, поэтому не стоит тревожить его.

Коравье молча слушал друзей, неотвязная мысль отвлекала его внимание. Как жить дальше? Что будет с их стойбищем без мудрейшего, который думал за всех и снял все заботы о завтрашнем дне с пастухов и их семей?

Мивит внес в чоттагин гадательную палку и подал трясущемуся от старости Эльгару.

Арэнкав пригласил Коравье в полог:

– Войдем к нему.

Коравье вздрогнул, сердце забилось от волнения: не хотелось снова видеть распухшее тело Локэ.

Глаза долго не могли привыкнуть к полумраку спального полога, освещенного мерцающим пламенем жирового светильника. Тяжелый густой воздух с трудом тек в легкие, и приходилось широко раскрывать рот, чтобы не задохнуться.

Огромное тело мудрейшего, покрытое куском рэтэма, высилось бесформенным бугром.

Мивит, Арэнкав и Эльгар просунули под голову покойника гадательную палку.