— Речь идет не о концессии, — терпеливо втолковывал Варнава; честный ревнитель церкви, он беззаботно относился к собственным делам. — Речь идет совсем о другом обещании. — Казалось, он мучительно подбирает нужные слова. Наконец проговорил медленно, не выдавая эмоций: — Приди ко Христу.

— Воистину приди к Нему, — сказал мистер Пинмей с недовольными нотками, ибо он не привык получать подобные приглашения от младших по духу.

Варнава опять помолчал и затем сказал:

— В хижину.

— Какую хижину?

Он забыл.

— В хижину, где Ковчег Откровения.

Испуганный и разгневанный, он воскликнул:

— Стыдись, стыдись, Варнава! Я запрещаю тебе даже упоминать об этом.

Тем временем конь дотянул повозку до опушки рощи. Цивилизация стучала и звенела за их спиной, под слепящим солнцем. Дорога кончилась; в серовато-пурпурные чащобы уводила тропа, по которой могли пройти, и то лишь прижавшись друг к другу, двое. Равнодушно, словно по-прежнему обсуждая общественные дела, молодой человек продолжал:

— Будем рассудительны, сэр. Бог продолжает приказывать мне любить вас. В этом моя жизнь, даже если вам кажется, что я занят чем-то другим. Мое тело до последнего вздоха ваше, хотя ожидание иссушило его. Пойдемте в этот чудом уцелевший лес, покуда и его не сгубили, и я буду послушен, и нам будет хорошо. Ведь уже прошло пять лет с той поры, когда вы сказали: «Еще не время».

— Да, прошло пять лет, и теперь я говорю: «Никогда».

— Вы говорите на этот раз: «Никогда»?

— Да, говорю.

Не проронив больше ни слова, Варнава передал ему вожжи и легко спрыгнул с повозки. То было страшное движение, прямо произведенное усилием воли. Он почти не помогал себе руками и не становился на ноги перед тем, как спрыгнуть. Но душа его распрямилась, словно пружина, оттолкнула от себя экипаж и оказалась на земле. Мистер Пинмей слыхал о таких явлениях, но никогда не был очевидцем; они пугали и отвращали. Приземление было в равной степени зловещим. Варнава беспомощно лежал, будто волна зла вдруг отступила.