Губы дрогнули.

— Если ты прощаешь меня, пошевели губами еще раз в знак согласия.

Он оставался неподвижен, он умирал.

— Ты все еще любишь меня?

— Вот моя грудь.

— Я имею в виду, по-христиански?

И, не будучи уверен, стоит ли так поступать, он нерешительно положил голову на несчастный скелет. Витобая проняла дрожь, затем он посмотрел на него с удивлением, жалостью, обожанием, презрением — со всем, но всего было понемногу, ибо душа его отлетала, и оставались лишь тени душевных движений. Он был почти рад. Болезненно поднял руку и погладил поредевшие волосы, уже не золотые.

— Слишком поздно, — прошептал он, и все-таки улыбнулся.

— Никогда не поздно, — сказал мистер Пинмей, дозволяя медленное обнимающее движение тела, которому суждено было стать последним. — Милость Божья безгранична и длится во веки веков. Он предоставит нам другую возможность. Мы ошибались в этой жизни, но в жизни грядущей все будет совсем иначе.

Умирающий, казалось, обрел наконец утешение.

— В жизни грядущей, — прошептал он, на сей раз более отчетливо. — А я и забыл про нее. Ты уверен, что она есть?

— Даже ложная религия твоих предков не отрицает этого.

— И мы еще встретимся, ты и я? — спросил он с нежной, но почтительной ласковостью.

— Несомненно, если будем соблюдать заповеди Господни.

— А как мы узнаем друг друга?

— Узнаем зрением души.

— И там тоже будет любовь?

— Будет любовь в истинном смысле этого слова.

— Истинная любовь! Ах, то-то будет радость! — Голос его обрел силу и в глазах появилась аскетическая красота, когда он обнимал друга, с которым из-за превратностей земного пути был так долго в разлуке. — Жизнь грядущая! — крикнул он. — Жизнь, жизнь, вечная жизнь. Жди меня там.