Она так и не спросила, как его зовут, не в спину же спрашивать, когда он уходил.

Она знала, больше он не придет, прохрустели по гальке его шаги за окном и стихли, и она дала волю слезам, зажимая рот подушкой, чтобы хозяева за стеной не слышали.

Всю душу выплакала.

А чудились ей в юности бунинские женщины: любящие, любимые, такие красивые, благоуханные, чудный свет их глаз, легкое дыхание. Мысленно она примеряла на себя их жизнь. Представить невозможно, что их нет, а есть только то ужасное, что остается в земле. И этим все заканчивается? Но она же видит их, видит, стоит зажмуриться, и они живы.

На следующий день она не пошла на съемки: заболела, мол, голова раскалывается.

За ней присылали, ассистент сам прибежал, заполошный:

– Я прошлый раз с верхотуры сорвался, позвоночник повредил и то себе не позволил.

А у нее, видишь ли, голова! Тебе что, ей думать?

Она плеснула в него водой из стакана. Ушел, отряхиваясь.

Со съемочной площадки изредка доносился резкий в мегафон голос режиссера, иногда допахнет вдруг: «Взвейтесь соколы орлами…», и жалостью к себе и болью сожмет сердце.

Вечером пошла к старухе Клавдии Петровне чай пить. Удивительная бабка. Самый сложный грим – это она, урода превратить в красавца – пожалуйста. Но что она с собой сотворяет, свежий человек, впервые глянув, может остаться заикой на всю жизнь.

Пили чай, разговаривали. Вот живет же одна, ни мужа, ни детей, впереди светит ей в лучшем случае Дом для престарелых актеров, жизнь доживать. А веселая.

Хотелось спросить, кто сегодня гримировал его, да что спрашивать, Валькина кровать вон застеленная стоит, она, двухметровая баскетболистка в прошлом, как раз ему под стать. Клавдия Петровна раскинула было карты погадать, судьбу предсказать, но Изабелла смешала их: все она про себя знает, только расстраиваться зря.