В пустом небе, засвечивая вокруг себя ближние звезды, сияла полная луна, и бескрайнее море, облитое лунным светом, вздымалось к невидимому горизонту. Луна и сопровождала ее, а на земле, на белой известковой дороге, короткая ее тень, не отставая от ног, шла вместе с нею.

В хозяйской половине занавешенные окна тепло светились, ее окно было темно. Она вошла в тень дома и вздрогнула: на порожках крыльца сидел он, сидел и смотрел на нее.

– Заморозила ты меня, Изабелла. – Он поднялся во весь рост и с земли показался ей огромным. – Хоть бы сказала, куда ключ кладешь, брать у тебя, кроме капиталов, нечего.

Она онемела в первый миг: не от испуга, от нежданной радости:

– Вы как раз на нем сидели.

И достала из-под половика ключ.

– Выходит, охранял.

Она зажгла свет, закрыла занавески, все время чувствуя его за спиной.

– Однако замерз. У тебя выпить нечего? И я не догадался. Может, чаю согреешь?

– А хотите компоту? Они тут больше компоты пьют, а не чай. Я у хозяев несколько банок взяла.

Из-под стола на стол она поставила трехлитровую стеклянную банку:

– Персиковый. Еще есть грушовый.

Сладкими от персикового компота губами он крепко поцеловал ее в губы:

– Обидел? А ты не обижайся. Я не умею обижать.

Сердце у него билось мощно и ровно, постепенно успокаиваясь, и она слушала разгоревшимся ухом, лежа у него на руке. И в темноте тихо разговаривали. Ей хотелось расспросить его, но спрашивал он, она отвечала. Потом говорила только она: как забежал брат прощаться. Их часть стояла под Москвой, и служить ему оставалось полгода лишь. Хорошо хоть они обе дома были: и мать, и она. Сказал, писем от него долго не будет, перекидывают их куда-то в тайгу. Мать первым делом накормила и, собирая его в дорогу, говорила, вовсе потерявшаяся: «Ты уж, сынок, служи-старайся, может, раньше отпустят». А он рассмеялся: «Это, мать, заключенных в лагерях, уголовников раньше срока отпускают, такая у них льгота. А в армию попал – будь добр!..»