В эту минуту раздались аплодисменты, и он тоже захлопал. Гандиджи поднял руку и сказал:

— Вы хлопаете, чтобы выразить свое согласие со мной, но этого недостаточно. Я не готов принимать все это так легко. Прежде чем даже помыслить о том, чтобы просить англичан покинуть берега Индии, вы должны на деле убедиться в том, что в ваших сердцах произошла перемена. Шуметь и выкрикивать лозунги легко. Но этого мало. Я хочу, чтобы вы очистили свои сердца и мысли и уверились в том, что в них царит только любовь и не осталось горького осадка из-за того, что было в прошлом. Только тогда вы сможете сказать англичанам: «Пожалуйста, оставьте эту страну, мы будем управлять ею сами, хорошо или плохо, как сумеем, это наше собственное дело. Возвращайтесь в любое время, как наши друзья и почетные гости, но не как правители». И тогда, вы увидите, Джон Буль уложит свои чемоданы. Но будьте уверены в том, что в ваших сердцах любовь, а не горечь.

И Шрирам сказал себе, глядя на видение у микрофона: «О, конечно, не горечь. Я люблю ее».

— Но, — продолжал Маха, — если у меня будет хоть малейшее сомнение в чистоте ваших сердец или в том, что в них нет горечи, я скорее соглашусь на то, чтобы англичане остались. Это меньшее из двух зол.

А Шрирам думал: «О досточтимый Махатмаджи, не сомневайтесь в том, что сердце мое чисто и в нем нет горечи. Разве возможна горечь в отношении той, кто выглядит так божественно?»

Она стояла высоко-высоко на помосте в лучах утреннего солнца, черты ее было не разглядеть, но лицо словно сияло. Возможно, оно было совсем темным, но солнце падало на него сейчас так, что оно казалось светлым; а может, оно вообще было светлым. Если она очень смугла, бабушка ни за что не одобрит его женитьбы на ней. Во всяком случае, вряд ли она их благословит; у нее были другие планы: она прочила ему внучку своего брата, выросшую в Камбаме, жуткую деревенщину, которая будет беречь его деньги.