— Что это ты делаешь? — спросил Шрирам жалобно.

Она указала пальцем на букву и спросила:

— Это что?

— Са… — прочитал он.

— Это значит Садхайа. Твоя звезда.

Провела пальцем по строке и указала на завтрашнее число.

— Это как раз завтра — ты родился под этой звездой. Завтра тебе исполнится двадцать лет, хотя ты ведешь себя так, словно тебе десять. Я собираюсь отпраздновать эту дату. Хочешь пригласить своих друзей?

— Ну нет, — отрезал Шрирам.

На следующий день он в одиночестве праздновал день своего рождения. Хозяйкой и гостьей была бабушка. Снаружи никто бы и не догадался, какой важный день отмечали в доме № 14 по Кабирской улице. Дому было лет двести, не меньше, он и выглядел совсем древним. Он стоял последним на их улице, хотя выстроивший его прадед называл его «первым». Отсюда были видны зады теснившихся на базаре зданий, и день и ночь с Базарной улицы доносился говор толпы. Рядом с домом Шрирама помещалась небольшая типография, целыми днями испускавшая жалобные стоны, рядом с ней — еще один древний дом, в котором помещалось шесть шумных семейств, а за ним — Фондовая контора, куда бабушка клала деньги внука. Улица здесь изгибалась; по слухам, близость к базару, Городской начальной школе второй ступени, диспансеру местного Благотворительного фонда и, пуще всего, к нескольким скамьям вокруг фонтана на базаре придавала домам на Кабирской улице особую ценность.

Дома здесь были все на одно лицо — пологая длинная крыша, поддерживаемая изящными деревянными колоннами красновато-желтого цвета с резьбой и медными украшениями, а под окнами пиол, выложенная кирпичами открытая площадка, на которой летом спало все семейство.

Стены были в два фута толщиной, двери с бронзовыми ручками сделаны из вековых тиковых досок, а черепицы — из обожженной глины, которая выдержала бури и ливни столетий.