А потом пошло и в конце концов до того дошло, что в нашей школе осталось два человека: один педагог, то есть я, и один учащийся, то есть двоечник Уголков. Что он был двоечник — это ладно, Чехов тоже был двоечник, но я в этом Уголкове уже заметил ту червоточинку, которая стала как бы знамением перемен. Я его раз спрашиваю на уроке: «Кто такой был Ленин?» Уголков отвечает: «Писатель скорей всего». «А что же, — говорю, — Уголков, он, по-твоему, написал?» «А вот этого, Антон Антонович, — отвечает Уголков, — я вам в точности не скажу».

Чугунков зачерпнул из фляги полную всклень кружку браги, накуксился и сказал:

— Народ с ума посходил, и жизнь пошла сумасшедшая — простой вещи понять нельзя! Взять хотя бы этих гадов из «Трех нулей». Кто они такие?! из каких щелей повылазили?! на каких основаниях занимают царские хоромы, когда простому труженику даже нечем себя занять?! У меня вон мозги сохнут, как призадумаюсь, чем мне за электричество заплатить! А у этих гадов из «Трех нулей», небось, стольник — не деньги, «Ява» явская — не табак! Я голову даю на отсечение: на самом деле они просто жулики, урки, которые по ошибке стали хозяевами жизни, хотя по ним плачет «Матросская тишина»!..

В ответ на эту филиппику Вася Самохвалов вдруг сделал ядовито-злые, какие-то классовые глаза.

У всех троих, действительно, было множество причин для недовольства настоящим положением вещей, сложившимся в Братееве и его окрестностях, жизнью в частности и даже, может быть, вообще. Вообще эта троица всегда была настроена более или менее оппозиционно по отношению к настоящему положению вещей, что вполне в характере русского человека, которому и в Париже, и в самом Эдеме если не все, то что-то непременно придется не по нутру. Так, во время оно главный зоотехник колхоза «Луч» Яков Иванович Чугунков гласно протестовал