Ты уже не можешь просто сказать: «Я вижу то-то». Одно дело, когда перед тобой карандаш или там корка хлеба, и совсем другое, когда ты видишь донага раздетую девочку на мостовой с разбитой, окровавленной головой. Что тут можно сказать? Не так-то просто выпалить как ни в чем не бывало: «Я вижу мертвого ребенка». Мозг не вмещает этого, и язык отказывается произнести такое вслух. Пойми, лежащего перед тобой ребенка трудно отделить от себя. Вот почему многое тебя ранит. Невозможно безучастно смотреть, все это — часть тебя, часть истории, развивающейся в тебе. Наверно, было бы проще очерстветь, сделаться невосприимчивым. Но тогда останешься в одиночестве, оборвешь все связи с миром, с самой жизнью. Некоторым это удается, и они превращаются в монстров, но таких, представь себе, очень мало. Скажу иначе: мы все превратились в монстров, но все же почти в каждом сохранилось что-то от прежней жизни.

В этом, наверно, заключается главная проблема. Та жизнь кончилась, а какая пришла ей на смену — непонятно. Те из нас, кто вырос в других местах и еще помнит былые времена, должны прилагать титанические усилия, чтобы тянуть лямку. Речь даже не о каких-то особых трудностях. Человек теряется в самых обычных обстоятельствах, а когда не понимаешь, как действовать, отказывают мозги. В голове каша. Все на глазах меняется, каждый день приносит сюрпризы, вчерашние представления превращаются в дым. Вот ведь какая штука: ты хочешь выплыть, приспособиться, выжать максимум из того, что имеешь. Но для этого надо убить в себе все человеческое. Ты меня понимаешь? Чтобы жить, надо умереть. Поэтому, кстати, у многих опускаются руки. Они знают: как ни старайся, все равно проиграешь. И получается, что всякая борьба бессмысленна.

Как-то все смутно: что было, чего не было, как раньше выглядели улицы, дни, ночи, облака над головой, булыжники под ногами.